b000002465

отравиться, или еще как-нибудь покончить с жизнью, потому что это был бы страшнейший позор и я б его не вынес, так как не привык к позорам. Но этот дядище отвалил свою нижнюю челюсть и сказал: «Зови свою кралю» — и подмигнул при этом. Я к нему огромную благодарность испытал. Все-таки внешность обманчива. Вернулся к Ирке, говорю: «Идем. Ружья у него ни- чего себе, оказывается». Когда подошли вдвоем, я снова испугался: у этого работника тира опять был страшно мрачный вид, я решил, что он передумал. Но нет, не глядя на нас, протянул ружье. Я взял. Ирка говорит: «Стреляй первый». Я выстрелил. В какую-то там птичку, в попугая кажется. Но он и не шелохнулся. Я во второй раз выстрелил, но попугай все равно висел, как прибитый. Я сказал Ирке: «Халтура. В этих тирах все приржавело, из пушки и то не про- бьешь». И тут этот оружейник как гаркнет на меня: «Ты брось эту демагогию! Все как положено! А ну стреляй еще раз!» Я испугался — вдруг он сейчас еще намекнет, что у меня к тому же и денег нет,— прицелился, выстре- лил, и попугай вдруг действительно — брык!— перевер- нулся вверх хвостом. Попал. Ирка засмеялась своим звонким девичьим смехом и говорит: «Я тоже в попугая хочу». А оружейник: «Ну вот, стрелять надо уметь, а не языком трепать». И опять стал мрачнее тучи. А Ирка начала стрелять. Первые два-три выстрела я еще не беспокоился. Но потом понял, что она никогда в жизни не попадет. У нее ствол ружья ходил из сто- роны в сторону, туда-сюда, будто она им красила забор или давала очередь из автомата. И конечно, мимо, ми- мо... Но такая упрямая — стреляет и стреляет. Каждый