b000002465

Я повернулся и пошел вниз с Эйфелевой башни. Игорь кричал мне вслед: «Значит, договорились? До- говорились?» Он мне сто раз крикнул это «договори- лись», но я даже не обернулся. Меня Ирка на день рождения не пригласила, я во- обще не слышал в классе разговоров о ее дне рождения. Значит, приглашала Игоря тайно, чтоб никто не знал. В ухо шептала, как я Феде. Мне расхотелось с ней встречаться в пять часов. А этот старик фотограф все еще читал Андрею Федоровичу свои стихи. Я лег рядом и стал слушать. Все равно нечего было делать. Он читал стихотворение о зайце, который всегда был белым и не хотел летом превращаться в серого. По-моему, это была басня. Остальные зайцы кричали: «Неужели ты не видишь, как красиво быть серым! У тебя совсем нет вкуса!», но это летом, а зимой они кричали: «Быть серым — это пошло» — и хвалили белого зайца за его белоснежность, а летом опять издевались над ним, говоря, что он ниче- го не понимает в красоте. Кончилось это тем, что охотник, встретив белого зайца летом, очень удивился и убил его себе на память. Сделал из него чучело. Ничего себе, складные стихи, слушать можно. Ста- рик сказал, что сочинил их тридцать лет тому назад. Андрей Федорович посоветовал ему отослать стихи в какой-нибудь журнал, где их подправят немножко по линии грамотности и, может быть, напечатают. Старик засмеялся в ответ: «Это более верный заработок», по- хлопал по своему дореволюционному фотоаппарату и пошел по пляжу, докуривая на ходу папиросу Андрея Федоровича. А Андрей Федорович рухнул на песок и замер с раскинутыми руками.