b000002465

В нашем классе ёсть девчонка, которая корчит из себя мышь. Вернее, не корчит, а требует, чтоб ее так называли — «мышонок». Она говорит, что ее во всех школах, где она училась, называли «мышонок», и мы тоже должны. «Мышонок, иди сюда! Мышонок, дай сиисать задание» — она очень любит, когда к ней так обращаются. Я называю ее — «крыса». Андрей Федорович и старик сидели, курили и разго- варивали. Я прислушался — о чем. «Поэзия — это езда в незнаемое,— говорил старик.— В молодости я сочинял неплохие стихи, выступал на вечерах поэзии, и мне, ве- рите ли, скандировали. Да, да, скандировали, я слишком стар, чтобы врать». И он стал читать свои стихи. Я воспользовался тем, что Андрей Федорович вни- мательно слушает, и побежал за мальчишками. Они уже взбирались на Эйфелеву башню. Я был уверен, что, как только подойду к ним, они сразу же вспомнят вчерашнее и снова начнут смеяться над моей трусостью. Издевательскими голосами попро- сят меня нырнуть. Я лез вслед за ними на Эйфелеву башню и думал: как бы сделать поэффектнее? Просто нырнуть, не гово- ря ни слова? Или сначала сделать вид, что ужасно боюсь? Или подойти к краю и изобразить, будто свалил- ся нечаянно, а в воздухе взять и изящно перевернуться два раза? Я так и не успел ничего придумать. Игорь увидел меня и закричал: «Послезавтра репетиция! В шестна- дцать ноль-ноль» — «С какой стати послезавтра?»— спросил я и подошел. «Я встретил режиссера,— сказал Игорь,— он просил всем передать». И долго объяснял мне, почему режиссеру вздумалось переносить репети- цию, но я не слушал. Не такого разговора я ожидал.