b000002465

йбсь — до половины музыка, а далыне остаток лекции, получилось, что я сам виноват во всем,—не надо было уходить, надо было предвидеть, что музыка кончится и начнется папина лекция. Андрей Федорович сделал вид, что не заметил, как я бросился к магнитофону. Он встал и спросил: «Ну, как чай? Готов?», будто все время сидел здесь и думал о чае, будто не улыбался насмешливой улыбкой, слу- шая папины сравнения вселенной с собачьим животом. Я не ответил, ушел на кухню, но он меня догнал, обнял за плечи, сказал: «Напрасно ты смутился, твой папа умеет просто объяснять сложные вещи, и это очень хорошо. Я бы так не сумел. Я бы стал писать на доске формулы — представляешь, что получилось бы?» Я не ответил. Откуда я знаю, что получилось бы? По-моему, очень солидно получилось бы: стоит человек и пишет на доске сложные формулы, сразу видно, что умный и много знает. «Нет, ты представляешь, что по- лучилось бы?» — снова спросил Андрей Федорович, он никак не хотел отстать от меня. «Не знаю»,— ответил я. «Все бы заснули»,— сказал Андрей Федорович и засмеялся. Он смеялся очень долго, ждал, что наконец и я засмеюсь, представив, как все спят на его лекции, но я молчал, и тогда он снова спросил о чае. «Кофе,— ответил я.— Я приготовил кофе по-турецки. Меня научил папа. Он лучше всех в городе умеет гото- вить кофе. Вы такого никогда не пили». «Вот это да!» — сказал Андрей Федорович и стал пить кофе, ахая от удовольствия. Ахнул он раз два- дцать. Кажется, ему действительно понравилось. «Вам хочется его глотать?» — спросил я. Он ответил, что еще как! «Значит, я приготовил плохой кофе,— сказал я.— Настоящий кофе хочется держать во рту сто лет, чтоб