b000002465

ным?» Мне очень хотелось задать этот вопрос, я с болыпим трудом сдержался. «А твой стенд мне понравился,— вдруг сказал Анд- рей Федорович.—Ты молодец, что свел этих людей вместе». Я ему ответил: «Знаете что? Я сниму этот стенд. Папа всем его показывает, и все им восторгаются. А мне это противно. Если б там висели киноактрисы — другое дело, пожалуйста, восторгайтесь, они для этого и суще- ствуют. Но там висят люди, которые пожертвовали жизнью. Противно, когда вокруг толпятся те, кто ни- когда ничем не пожертвует, и восторгаются: «Ах, как хорошо! Молодец, что свел их в одну компанию!» По- этому я уж лучше сниму этот стенд». Андрей Федорович пош евелтся в ответ на мои слова — его нос клюнул огромную звезду, она исчез- ла,— а потом сказал: «Я тебе пришлю еще одну фото- графию человека, пожертвовавшего жизнью».— «Какого человека?— спросил я.— Как его фамилия?» — «Пока без фамилии,— ответил Андрей Федорович.— Пусть по- висит на твоем стенде без фамилии». Как-то неудобно было говорить: «Спасибо». Язык не поворачивался. Но я очень обрадовался — еще один че- ловек, пожертвовавший жизнью. Я сказал: «Пришлите. Мне и не обязательно сразу знать фамилию. Лишь бы он пожертвовал»,— и в этот момент на балкон вошел папа. А за ним и мама. И они несли по рюмке в каждой руке: четыре руки — четыре рюмки, то есть и для меня; они так развеселились, что уже второй раз сего- дня разрешали мне выпить. Они принесли стулья, даже два кресла втащили на балкон — для мамы и Андрея Федоровича, и мы все расселись, еле вместились, папа