b000002465

Как только Федя разделся, скульптор схватил ка- рандаш и стал рисовать. Потом отпустил домой, но при- казал теперь каждое утро приходить к нему до тех пор, пока статуя не будет готова. Я спросил Федю: «Ты догола раздевался?» Федя кивнул, но мне все равно было неясно. «И трусы сни- мал? — спросил я.— Наверное, вешал их на крюк Пет- ра Первого?» Федя ответил, что нет, трусы он не сни- мал, а только штаны и рубашку. «Все равно,— сказал я,— позор. И тебе не стыдно было стоять голым? Ведь ты не маленький, тебе не четыре года, ты не Димка». Димка — это его младший брат. «Это ведь для искусст- ва,— сказал Федя.— Это тебе не баня». Я не стал с ним спорить, хотя, по-моему, как раз в бане и не стыдно. Прошло еще несколько дней, и вот однажды утром меня разбудили громкие звуки. Уже лето, окно откры- то настежь, и через него в квартиру врывался страшный треск. Я выглянул и увидел, что незнакомые люди раз- махивают ломами и ломают сарай. Когда я оделся и вы- бежал на улицу, сарай уже доламывали. Рядом стояли скульптор и Федя, причем скульптор на этот раз не ко- мандовал, а стоял довольно понуро. Я тихонько спросил у Феди, почему ломают сарай. Федя шепотом объяснил мне, что так приказал горис- полком, потому что в новых районах строить сараи не разрешается. Скульптор даже не обернулся на наше перешептывание, он стоял и смотрел перед собой стек- лянными глазами. Через пять минут сарай был доломан — его легко бы- ло ломать, он был сколочен еле-еле, рабочие, ломавшие его, даже не устали. Доски погрузили на грузовик и увезли. А посреди детской площадки остался стоять Пушкин. Злой-презлой.