b000002465

потому, что для Молчалина я недостаточно красивый. «Твоя,— сказал мне режиссер,— задача — изобразить чувствительного человека, не сумевшего приспособить- ся к жестокой действительности. «Служить бы рад, прислуживаться тошно»,— чувствуешь? Он бы с удо- вольствием прислуживался, но ему, понимаешь, тошно! Поэтому он бунтует. Но бунт его обречен. Он — одиноч- ка. Ты должен сыграть одинокого издерганного челове- ка, который ищет сочувствия и поэтому говорит, гово- рит, говорит — его невозможно остановить, он в от- чаянье и временами действительно смешон. Зритель должен не только сочувствовать тебе, но и жалеть те- бя. Понял?» Я сказал: «Почему вы называете Игоря на «вы», а меня на «тьі»? Или называйте Игоря тоже на «ты», или меня тоже на «вы». Одно из двух». «Ого!— ответил режиссер.— Заметано». Повернулся к Игорюи спросил: «Можно называть тебя на «ты»?» Игорь усмехнулся и кивнул. Тогда режиссер снова по- смотрел на меня и сказал: «А тебя я, оказывается, вы- брал удачно. Ты — настоящий Чацкий». И мы стали все переучивать сначала. Теперь уже я кричал Игорю: «Вот я пожертвован кому... А чем не муж, ума в нем только мало!» — но у меня это получа- лось не так искренне, как у Игоря, потому что я уже знал от режиссера, что ума в Молчалине не меныпе, чем в Чацком, даже, может быть, больше, но какого-то другого ума. «Ума в нем только...— кричал я и делал рукой в воздухе неопределенный жест, морщился, а по- том заканчивал: — мало!» Режиссер спросил: «Ты зачем делаешь рукой вот так?» — и показал, как я делаю рукой. Я объяснил, что делаю это для того, чтобы показать, что Чацкий тоже