b000002465

И тут грянул оркестр. Неожиданно и вдруг,— в ме- ня ударило, как в барабан, по мне озноб прошел — от затылка через все тело и в землю — мои ноги примерз- ли к земле этим ознобом, тут все пошли, а я не мог, а когда наконец оторвал свои ноги от земли, все уже вы- тянулись огромной очередью за гробом, перепута- лись — ни папы, ни Ирки, ни Феди, только Димка, я держал его за руку и не отпускал. Мы пошли с ним почти в самом хвосте, среди не- знакомых людей, а оркестр все играл и играл, мы шли через весь город —похоронным процессиям не разре- шается ходить через весь город, но ведь хоронили По- лину Викторовну, никто не посмел запретить,— все останавливалось: и машины, и трамваи, а мы все шли и шли, огромная очередь, полгорода шло за гробом, а впереди, перед грузовиком с Полиной Викторовной, не- сли на подушечке орден Ленина — мне это было видно на поворотах. И тут вдруг я вспомнил, как Полина Викторовна вя- зала внучке модные шерстяные чулки и мы с нею раз- говаривали — о чем мы тогда говорили?.. Внучка, на- верное, тоже где-то здесь, в этой очереди, может, она похожа на Полину Викторовну,— конечно, она приеха- ла на похороны, ее легко найти по модным чулкам... «Смешной ты, Витя, это же зимняя мода, ктожелетом ходит в шерстяных чулках!»— вот о чем мы тогда го- ворили,— значит, внучка не в этих чулках, найти ее невозможно... А потом мне вспомнилось, как мы шли с Полиной Викторовной среди ржи или пшеницы,— я так и не спросил ее — это рожь или пшеница?— а потом сидели ночью на хоЛме... Болыпе я не мог вспоминать, мне вдруг расхотелось идти в этой длинной очереди, которая все хоронит и