b000002465

Я решил: делать нечего, придется самому рассказать всем о своей любви. Хватит иметь с Игорем общую тайну! Пусть знает — его тайна ничего не стоит! И я молчу о его предательстве не из страха! Первому я рассказал папе. Так и заявил: «А знаешь, в четвертом классе я был влюблен»,— ни с того ни с сего, папа даже удивился. Но потом выяснилось, что он все знает. Оказывается, маму тогда вызывали в школу, потом они дома посоветовались и решили мне ничего не говорить, а папа, кроме того, сходил еще к той учи- тельнице и отчитал ее за бестактность. И еще, оказы- вается, он знает, как я переживал в то время,— видел мой учебник русского языка, из которого я вычеркнул все предложения со словом «любовь», даже если гово- рилось о любви к природе. Я этого уже не помню. И как звали учительницу, тоже не помнил. «Оксана Петровна»,— сказал папа. Как много я уже в жизни забыл! Потом я объявил о своей любви Феде. Как раз перед его приходом мне отвязали ногу, даже странно бы- ло, что она болыпе не висит перед глазами,— сначала мы с Федей поговорили об этом, а потом я сказал: «Между прочим, у меня в четвертом классе был смеш- ной случай. Я влюбился. Хочешь, расскажу?» — тоже ни с того ни с сего выпалил, Федя удивился, как и па- па. Но, конечно, заулыбался, выразил желание слу- шать, и я ему все подробно изложил — и про любовь, и про записку, и как учительница на уроке меня опо- зорила. Я думал, Федя начнет прыскать на всю больницу но нет, он даже сделался мрачным, особенно когда я рассказывал, как учительница несла мою записку, а я