b000002465

ответил я.— Это ты, кроме тетки с серьгами, ниче- го не увидел, а он глянет и сразу поймет, кого надо лепить». Хорошо, если б скульптор согласился. Мальчик стал бы ему позировать, а я б зашел и познакомился бы с ним. В палате, кроме меня, лежат еще трое. Двое все вре- мя спорят. Один кричит: «Да что ты мне говоришь!», а второй: «Слушать тебя не хочу!» Целыми днями вот так орут друг на друга, и никто не знает, о чем они спорят, это понять невозможно. Врач говорит: «Черт знает что! Пока работают — нормальные люди, а как попадут в больницу, все сразу становятся филосо- фами». А третий — старик. Он ни с кем не спорит, лежит молча, но время от времени вдруг начинает тихонько хихикать. Похихикает и снова молчит. Я как-то не вы- держал, спросил его, чему он смеется. «Так,— ответил он.—Жизнь свою вспоминаю». Сначала я подумал: веселая была у него жизнь, юмор какой-то, а не жизнь. А потом однажды он ни с того ни с сего стал рассказы- вать мне случай из своей молодости: как его избили крестьяне, когда он приехал в какое-то село за хлебом для города. Рассказывал и смеялся тихим смехом. Крестьяне заманили его на мельницу и били всю ночь, а утром сбросили с мельницы вниз — но ничего, он вы- жил, даже все кости остались целы, а вот недавно шел, споткнулся и сломал ногу. Здесь все с переломами лежат. После этого случая я каждый раз, когда старик сме- ется, думаю: опять вспоминает какой-нибудь случай, и даже ему завидую. Хорошо быть старым — тебя когда-