b000002465

кие, как мизинец,— он строчил в них без передышки, подпустил как можно ближе и вдруг застрочил так, что для них это было болыной неожиданностью, и поло- вина их погибла тут же, а вторая половина убежала обратно в деревню, думая: «Остался!»— и слыша за сво- ей спиной его хохот. И еще, когда он оставался, он ре- шил: пусть почувствуют, что такое война. Он хотел, чтоб они потом увидели его труп и ужаснулись, сколько натворил один человек! Чтоб они подумали: а ведь там их двести миллионов! Он надеялся, что они поймут и не захотят воевать дальше, но никто ничего не понял, потому что все дураки, один только немецкий офицер что-то немножко понял, но его за это раестреляли. Но вас это не интересует, зачем я вам расеказываю! Вас интересует только его имя, чтоб легче было прославлять его, без имени очень трудно прославлять, а про осталь- ное вам слушать скучно. Хотите, я могу сейчас пока- зать вам место, где он похоронен?..» На меня нахлынуло какое-то странное чувство, даже кожа на всем теле онемела, и голова наполнилась ка- ким-то звоном, я вскочил, чтоб бежать показывать то место, где он зарыт и где раньше стоял камень, я даже хотел обхватить этот огромный валун руками и отнести его на старое место, но Полина Викторовна тоже вско- чила, обхватила меня руками,— я, конечно, мог вы- рваться, но неловко было вырываться из старческих РУК, она усадила меня обратно на траву, говоря: «Возьми себя в руки, Витя, успокойся, хочешь, уйдем отсюда, здесь слишком темно, у тебя разыгралось воображение, тебе нужен свет, какой ты еще ре- бенок...» «Не надо,— сказал я Полине Викторовне.— Ничего здесь йе темно».