b000002465

Я крикнул ей: «Чего лаешь? Что я тебе плохого сде- лал?» — но от этих слов она разлаялась еще болыпе, даже брызги на меня полетели, и глаза у нее от нена- висти ко мне стали закатываться. Если б я хоть имя его знал. Я б мог выкрикивать это имя, бегая по переулку. Может, он откликнулся бы. Я вернулся домой в тот момент, когда папа и мама прощались с Андреем Федоровичем. Они опять сидели за столом, уставленным всякими закусками, и бутылка с вином тоже здесь стояла — я еще никогда не видел, чтоб утром пили вино. «Где ты пропадаешь?— закричал мне папа.—Андрей Федоро- вич беспокоится, хочет с тобой попрощаться, а ты исчез!» Они, видно, сидели уже давно —папа был веселый, возбужденный и очень много говорил. Мама его не слушала. Она со строгим видом рассматривала потолок и стены, а Андрей Федорович улыбался и кивал папе. Вид у него был рассеянный. Я подумал: вряд ли он пришлет мне фотографию человека, который пожертвовал жизнью,— конечно, уже забыл. Теперь у него на уме совсем другие дела. Он сейчас уедет и тут же забудет и меня, и папу, и маму — все мы вылетим у него из головы. Что мы сделали такого, чтоб нас помнить? Я даже ни разу с ним по- настоящему не поразговаривал. Мечтал подружиться, но не вышло. Со скульптором он и то, наверное, болыле подружился, его он будет помнить лучше, чем нас. Тут папа решил произнести тост. «За тех, кто дви- гает науку!— воскликнул он.—Честь вам и хвала, Андрей!» Но он не умеет говорить короткие речи. «Да,— ска- зал он,— вы двигаете науку, делаете великие открытия,