b000002465

тяжелого. Он был похож на пьяного — такими их рису- ют: веселыми и с оттопырившимися карманами. «Что у вас в карманах? — спросил я.— Бутылки?» — «Ха!»— сказал Андрей Федорович. Он был дико весе- лый, я никогда раньше не слышал от него это «ха!». Мама тоже выбежала в прихожую, стояла и улыбалась. «Ха! — сказал Андрей Федорович.— Меня сегодня крупно одарили. Я пришел, нагруженный подарками!» Он полез в один из карманов и вытащил оттуда болынущий медный крюк, стал подбрасывать его на ла- дони, говоря при этом: «А? А?» — «Что это?» — спросила мама и заулыбалась еще сильнее. «Это крюк Петра Первого»,— сказал я, еще не веря своей догадке. Андрей Федорович рассмеялся еще громче и произ- нес удивленно: «Смотрите! Он все знает», после этого мы вошли в гостиную, где был яркий солнечный свет, чтоб получше рассмотреть зтот крюк, и тут Андрей Фе- дорович засунул руку во второй карман и вытащил от- туда маленькую статуэтку. «А? — сказал он.—А?» Это был Пушкин. Я не верил своим глазам. Точно такой же, как и тот, в сарае, только маленький, это бы- ла маленькая копия, но все в точности — и письмо от Бенкендорфа или Дантеса, и лицо такое же злое, в общем никакой разницы, хотя и уменынено в сто раз. Андрей Федорович поетавил на подоконкик и статуэт- ку, и крюк, сделал шаг назад и еще раз сказал, любу- ясь: «А?» Честно говоря, я позавидовал. Даже что-то нехоро- шее шевельнулось внутри. Пушкин — ладно, Пушкин — это всего лишь копия, скульптор может наделать таких сто штук, а главный Пушкин стоит в сарае, его скульп- тор никому не подарит, но вот крюк — ведь он один во всем мире, ему, наверное, триста лет, его хватал своими