b000002440

Я удивился, я как-то уже привык, что мое место — на скамейке и хотел объяснить почему, но когда открыл рот, то понял, что объяснять мне нечего, — Я сделал пилотку, — сказал я, — А я в детстве делал сальто, — ответил тот, кто по­ старше.— Давай, давай в аут. Я поискал глазами режиссера, который назвал меня героем и мастером, но режиссер стоял возле камеры и ругался с оператором. И тут я увидел, что на меня смот­ рит Ритка. Она радостно улыбалась и у меня даже серд­ це забилось,— я улыбнулся ей в ответ еще радостней, чем она, но в ее улыбке от этого ничего не изменилось, и я понял, что улыбалась она не мне. Она слушала моло­ дого артиста, улыбалась его словам и при этом, между прочим, смотрела в мою сторону. Меня выдворили за веревки и я ушел домой. ...С тех пор я с Риткой почти не разговариваю. Если встретимся дома на лестнице, то я здороваюсь, причем, если раньше говорил: «Здравствуй», то теперь говорю: «Привет», но, конечно, не останавливаю ее для беседы и на крышу не зову. Но сам по прежнему лажу. Только те­ перь уже не хожу взад-вперед, как сумасшедший, а сяду где-нибудь, и смотрю на окружающий ландшафт и ду­ маю. О том, о сем, иногда о Ритке, но не специально, а среди разных других тем. Думать— большое удовольст­ вие, если хорошо научиться этому. И еще хорошо, когда плохое настроение, в хорошем думается плохо, но у меня в этом отношении все в порядке, настроение отврати­ тельное и очень долго не проходит. Когда начались занятия в школе, Ритка как-то стояла у доски и никак не могла решить задачу, а я ей не под­ сказал, хотя сижу на первой парте. Учительница замети­ ла это. Раньше Виктор любил подсказывать, — сказала она. Молодец, исправился. - 4 4 -