b000002440

кивает из кипы газет мою пилотку и надевает. Оператор все это снимал, режиссер сопел, а я испытывал удоволь­ ствие оттого, что молодой артист только для вида делает свою шапку, а надевает фактически мою. Все-таки я неравнодушен к славе. Уже тогда я стал об этом догадываться. Вот так сидели мы с режиссером на одной скамейке — он слева от меня, я справа от него, можно сказать, пра­ вая его рука, и сердце у меня противно екало от гордо­ сти, что оператор наехал своей камерой прямо на мою пилотку и снимает ее в упор, и вдруг почувствовал, как на меня с правой стороны кто-то стал наваливаться. Гля­ нул — Ритка! Сидит с раскрасневшимся видом и во все глаза смот­ рит— то на меня, то на мою пилотку. Ее, выходит, тоже пустили. Видно, ее сначала не пуска­ ли, отталкивали, когда она своим толстым телом лезла через веревки, но она объяснила, что она моя знакомая и ей сказали: «Ах, извините, пожалуйства! Просим!» Конечно, это нехорошо, что она воспользовалась моим авторитетом, но я решил не делать ей замечаний. Пусть уж посидит со мной и режиссером. Теперь целый год хвастать будет: «Я со знаменитым режиссером рядом через одного человека сидела». «А через какого?» — спросят. Ритка, конечно, раскраснеется, глаза начнет за­ катывать, и скажет: «Это был мой лучший друг». Так я тогда пофантазировал и решил: пусть сидит. Мы довольно долго сидели втроем: я, режиссер и Ритка. Но потом съемки остановили, оператор стал ко­ мандовать, как переставить прожекторы, а молодой ар­ тист постоял, постоял без дела и— хлоп! — сел на нашу скамейку. Рядом с Риткой. Я даже не знал, что скамей­ ка такая длинная, меня даже любопытство взяло: сколь­ ко на ней еще человек может усесться? Я думал, Ритка сидит на самом краешке, даже хотел было подвинуться - 40 -