b000002439

соседнего. Но Стасик не давал гирям упасть, он вылав­ ливал их из темноты и снова швырял в небо. Я выбрал момент, когда гири были в руках у Стасика, подошел и сказал: — Брось. Убьешь ведь кого-нибудь. Но он расхохотался и свирепо посмотрел на меня из темноты. — Ну что! — закричал он. — Кто говорил, что Стасика уже можно списывать? Рано решили, рано! — и попытался еще раз бросить гири, но я крепко схватил его за руки, почти повис на них. Он сказал удивленно: — Ты собира­ ешься со мной драться? Хочешь, я разорву тебя на две половины? Он действительно мог бы разорвать меня, это не со­ ставило бы для него труда — мускулов и злобы в нем бы­ ло достаточно. Он тяжело дышал, но даже в тяжести его дыхания было больше силы, чем усталости, — воздух из его раскрытого рта бил в мое лицо с такой упругой си­ лой, что в нем совсем не чувствовался запах водки, он был как свежий природный ветер. — Ты думаешь, почему я выпил? — спросил вдруг Стасик шепотом. — Я завязываю, понял? Больше пить не стану. С завтрашнего дня начинаю тренироваться, ты ве­ ришь мне? — Нет, — ответил я. — Не верю. Сколько тебе можно верить? Ты каждый день завязываешь. И пошел домой. — А ты поверь! — кричал мне вслед Стасик. — Поверь, а то убью! Я оглянулся: он стоял огромный и белый в темноте, а в руках держал две черные гири. И в воздухе опять пахло водкой. Было уже поздно. Папа еще не вернулся со спектак­ ля, мама читала в столовой, бабушка была на кухне. Я пошел в ванную и проявил пленку с осенними фотоэтю­ дами. Потом повесил ее в своей комнате и стал смотреть, как она сохнет. Это интересный процесс, я люблю за ним наблюдать. Сначала пленка висит мокрая, и с нее капает. Потом уже не капает, хотя она по-прежнему мокрая. За­ тем высыхают края, и пленка начинает изгибаться, коро­ биться, вид у нее со стороны отвратительный: кажется, что она безнадежно испорчена. Наконец она высыхает — 7 Заказ 1123 177