b000002439

щением. Но потом я убедил себя, что теперь, в век хи­ мии, мыло, конечно, делают из каких-нибудь синтетиче­ ских жиров, не имеющих ничего общего ни с собаками, ни с судьями. И я домыл руки уже почти без отвращения. 7 В тот день, когда опять решалась моя дальнейшая судьба, я с утра заперся в ванной. Печатал фотографии. Думал кончить к обеду, но засиделся. В дверь стучали, я умолял: — Не смейте включать свет! Мама за дверью возмущалась: — Мне что— прикажешь идти к соседям? У нас совмещенный туалет. Когда вечером пришел Кирилл Васильевич, я все еще сидел в ванной. Папа забарабанил изо всей силы: — Выходи, бездельник! Я поклялся, что выйду через десять минут. Но прово­ зился еще час. Никак не мог кончить. Я вышел из ванной, когда все уже было готово: мою судьбу решили. Папа ходил по комнате и говорил: — С каким наслаждением я отдал бы его в солдаты. Причем не в наши, а в царские. Чтоб служил двадцать пять лет! Но его даже в наши не отдашь: ждать еще це­ лый год. Если б я начинал жизнь сначала, я дал бы зарок не иметь детей. К черту! Все внимали ему с серьезными лицами. Бабушка произнесла: — Как сказал один древний перс: юность — это воз­ мездие. — Ерунда! — ответил папа. — Это сказал Ибсен. Вечно ты со своим древним персом. Генрик Ибсен! — Генрих, — поправил я. — Генрих Гейне — Генрих Иб­ сен. — Генрик! — заорал папа. — Невежда! — А как зовут того древнего перса? — спросил я .— Интересно, бабушка знает его фамилию? Умолкни! — крикнул папа. — Ты должен стоять по­ тупив глаза и презирать самого себя, бездельник! По-моему, он презирает не себя, а нас, — сказала 158