b000002439

тому, что у детей память лучше — так считают. А пото­ му, что сейчас непонятное кажется мне неверным или глупым— раз непонятно, значит, неверно и глупо, — вот каким я стал самоуверенным, и если я чего не пойму, то говорю: «Ерунда!» или «Глупость!» — а в детстве этого не было. В детстве все кажется правдой. Поэтому и запоми­ нается лучше. Впрочем, может быть, разговоры этого старичка за­ помнились мне еще и потому, что мама, смеясь, переска­ зывала их папе, а папа много раз гостям, восторгаясь и говоря: — Феноменальный старик. Мне хочется его сыграть. Ему хочется сыграть все, от чего он приходит в вос­ хищение, как детям взять в рот все, что нравится. Как-то мы шли с ним поздно вечером по улице, он все погля­ дывал на небо, усеянное звездами, на то, как они пере­ ливаются и живут своей жизнью, и в конце концов ска­ зал: — Черт возьми, мне хочется это сыграть! Я тогда спросил: — Тебе хочется сыграть роль звезды или луны? — по­ тому что луна тоже была. Папа ответил сердито: — Ничего ты не понимаешь. Сын актера, а растешь остолопом. Конечно, я все хорошо понимал, я просто пошутил. Но в торжественные минуты папа шуток не признает. О старичке фотографе он много раз говорил: — Надо его как-нибудь посмотреть. Обязательно на­ до посмотреть. Занятный старик. — Но не посмотрел. Впрочем, фотограф восхищался не только мною. Когда мы в приемной фотоателье оформляли квитан­ цию, к нему за ширму зашла пожилая женщина дере­ венского вида, и через минуту я услышал: — Слушайте, гражданка, вы знаете, какие у вас гу­ бы? У вас губы века! Я не спрашиваю, теряли ли вы на фронте сыновей, я сам потерял троих, но в ваших гу­ бах горе, которое случилось совсем не вчера, и это на­ до снять. Надо снять! С тех пор прошло уже два года, а моя фотография до сих пор висит в витрине, и папа до сих пор рассказы­ вает знакомым: — Какие у Сережи т а м глаза! Поразительные глаза! 142