b000002401

21 усильемъ, какъ бы ожидая, что ему помогутъ досказать мысль и, впадая въ нѣкоторое раздраженіе, когда эти усилія оказывались безплодными, но мы къ сожалѣнію совсѣмъ не могли ему помочь; слова, которыя онъ произносилъ, не имѣли никакого отношенія ни ко всему окружающему, ни къ Россіи; но иногда прорывались и фразы, по которымъ можно было догадаться, что въ полузатемненномъ сознаніи умирающаго все еще переплетались тѣ двѣ стороны его жизни, которыя составляли двойственное содержаніе: домашнія и семейныя привязанности съ любовью и преданностію къ родинѣ, къ русскому, къ національному... Были полусвѣтные, короткіе промежутки въ его бредѣ, послѣ которыхъ онъ началъ опять повторять одни и тѣже слова, все мѣнѣе и менѣе ясно, утрачивая постепенно даже и членораздѣльную способность, хотя возбужденіе не только не ослабѣвало, но усиливалось; больной старался сорвать съ себя одѣяло и дѣлалъ усилія приподняться съ постели'1. . . Больному для успокоенія были даны наркотическія. «Утромъ (22-го числа) опять появились признаки возбужденія, выражавшіеся уже впрочемъ не въ рѣчахъ, а въ движеніяхъ и въ жестахъ больного; ротъ его часто косило влѣво, дыханіе не приподнимало груди, а отражалось въ одной лишь діафрагмѣ, пульсъ сталъ до того не ровенъ, что никакъ нельзя было высчитать средняго біенія и по временамъ совсѣмъ упадалъ... Часу въ 12-мъ въ комнату взошелъ неожиданно В. В. Верещагинъ и зарыдалъ, пораженный состояніемъ умирающаго. Плакалъ онъ, впрочемъ, не одинъ, , всѣхъ насъ, мужчинъ и женщинъ, душили слезы. Я взялъ за руку Ивана Сергѣевича, и вмѣстѣ съ тѣмъ поддерживалъ подушку, на которой голова его скользила все больше, все безпомощнѣе въ лѣвую сторону... Около двухъ часовъ умирающій дѣлалъ усиліе приподняться, лицо его передернулось, брови насупи-