b000002387

— Счастье мое! Надежда моя... Закатилосьсолнышко ясное!.. — Мама! Мамынька, не плачь... Плачущего Гришку мужики взяли на руки и понесли по знавомой дороге в родную каморку, куда тав много раз он ходил без помощи других. — Бомбой.. Бомбой они меня, мамынька! — Красавец, ты, мой! Несчастный мой... — Вася! Аль не узнаешь? Васьва только-что вышел от своих и, глазам не веря, уста­ вился па Гришву: — Гриша?! Кав? — Нет ног, Вася! — Дитятко, ты, мое! Сокол... Гришенька!..—трепетало ра­ неной птицей материнское сердце. Хлопнула дверь, а Васьва с места двинуться не может точно колуном по лбу с’ездили: — А, ведь, сильнее Гришки не было на всей фабрике... — Сволочь он! — Сво-о-олачь!.. Это министр-то? — Он самый — министр... Керенский... — За что это ты его? — За что! А ты не знаешь? — Да откуда мне—темный я человек. Газет не читаю, на собранья не хожу,—ну и знать мне неоткуда... — До победного,грит, и точка... Сволочь! — Это он-то—до победного? — Дай срок,— мы зададим ему — шкуре... доносилсядо Васьки-Бешеного из коридора громкийразговор фронтовика с Никифором Волковым... И день ото дня все громче говорили каморки о последних событиях. И день ото дня все больше приходило с фронта солдат-де­ зертиров, 1 §