b000002383

— Плохо мне, Вася. Только не говори никому — задразнят... 'У меня дурная. — Ванька опустил голову и, ероша пятерней черные кудри, как будто-б разглядывал грязные Васькины ноги. — Доктор велит лечиться, а дядя Иван говорит, что и так заживет, что это у всех бывает, что без этого мужиком не станешь... Последние слова успокоили и разговор оживился настолько, что Васька рассказал брату как он отлупил Вьюна, и как ловмко обыграл в очко парнишек. Разговаривали о многом и проговорили быть может и дольше, еслп-б Сережка-Пупырь не просунул в дверь голову и но крикнул: — Васька! Наших телегенция бьет! Айда на выручку! Васька вскочил, как ужаленный, сгреб шапку и нулей вылетел из камормки... Оставшись один Ванька почувствовал себя таким несчастным, таким маленьким, жалким человечком, что жизнь показалась ему тяжелой и ненужной. А эта каморка, в которой он родился и прожил восемнадцать лет, глянула такой тесной, что как будто-б с’ежилась она н сдавила его — Вань ку. Две четверти шириной половица, а в каморке их — шесть. И тянутся эти половицы от двери и до окна. На овне стоят чахлые, должно быть от спертого воздуха, цветы, подле окна—швейная машина, в углу ворох икон, а под ними — лавнки и стол. Рядом— зеркало с из’еденной тараканами амальгамой, ближе к двери — часы-ходикл, а под нимл — сундук, обшитый железом. Напротив— нкровать, задернутая ситцевой занавеской. Возле кровати — горка, гордость каморки, а в ней — грошовые безделушки. Кровать стоит подле двери, а над мжроватыю— подати. На пкровати спят мать и Машенька, а они — трое, кроме отца, — па полатях. По стенам кое-где висят фотографии, да пятачковые картинки, изображающие лес, свиней да пастуха с пастушкой. А часы чшжают, чмжают, чикают, чикают, чикают... 12