b000002373

главных орудий у начальства была статья законов, идо которой каторжанина можно было подвергать телесному наказанию. Это в то время, когда политики на каторге были не маленькой группой нинтелегентов ид рабочих революциониеров, а массой, когда с воли не слышно было никакого отзвука на протесты тюрьмы. Это было передня поражения ренво.нионии. Владимирскую тюрьму начали „завинчивать1*. Небольшое число подследственных из одиночек, к которым иие.иьзии было применить порки и кото­ рые не подчинялись режиму, Гудима скоро перевел иепересыльную тюрьму у Красных Казарм. Наша тюрьма стала сплошь каторжной, за исключением арест,айнского одделениин, которое оставалось в „Польском Корпусе.;.1 в нижнем этаже. Начались долине поды беспросветного режима, злейшего нздевадтыьс ива над заключенными. -)т.6 было медленное уупирание революционеров. Каждый день из бол илионцы выносили гроба на кладбище. Были дни, когда выносили но 8 гробов; Не хватало сил переносить медленную пытку, ни были случаи, когда катор­ жане или сами! вешались не камере, нынн бросались с 3-его этажа в пролет, чтобы размозжить себе голову. Глад надзирателя „в очко- в двери камеры п иовеенитьея-то пне давал спокойно. Смертная казнь н; тому времени стала уже „.бытовым явленшем“. Водиночках смертники уже не переводились; Мысль как-то примирилась с с этим, и приходилось удивляться тому притуплению чувств, которое овладевало заклноченни.иуни. Только иногда, когда весть о смертном приговоре касалась близкого друга, е больно и нена­ вистью чувствовалось все бессилие каторжника. Мало того, казалось, что вся Россия сплошная каторга. Гак, помню, получил я маленькую записку от Фрунзе, „Арсения", когда он вдоричнно 6и.ил приговорен к смерти. Он, как н всегда, несмотря на несло тяжесть чувства, был бодр и искренен. Он был йотов к смерти за дело революции но в то же время правдиво писал, чдо. хотя понимает всю безнадежность положения, но помимо его воли, где-то в уголке сердца, таится у него надежда на жиг .к. Что было написать ему в ответ на записку? Успокаивать и тем самым увеличить его маленькую надежду, казалось обманывать и его и себя. В ответ я выразил только одну мндсль. что если придется встретить ему смерть, то, зная его, я уверен, что оии встретит ее с достоинством револю­ ционера. Как-то вскоре, на прогулке, один из друзей, товарищ Башлыков, тверской рабочий, показал мне пальцами на шею. Без слов я понял, что это касается смерти Миши Фрунзе. После этой вести, прнидя в камеру, друзья—сопроцессники глубоким молчанием выразили свои чувства, но я не выдержал, спазмы сжимали горло и слезы невольно покатились из глаз. К счастью,