b000002315

я изображал мучительное страдание: корчился, тряс па­ лец, дул на него... Но молчал! Мать брала корзину, опрокидывала ее на стол и, при­ держивая крапиву краем фартука, начинала мелко ре­ зать большим кухонным ножом... А потом по избе рас­ текался терпкий запах крапивного варева. Вареная крапива уж е не кусалась, и я энергично ра­ ботал ложкой. А если в этом супе оказывались еще два- три ломтика картошки, то ничего вкуснее придумать бы­ ло нельзя! Когда жить стало немного легче, мы с сестрой все равно продолжали ходить за крапивой. Мать отваривала ее для поросенка, которого купили на второй год после окончания войны. И однажды, видя, как он с аппетитом уплетал крапивный суп, я спросил у матери: — А нам еще когда-нибудь сваришь? Она рассмеялась: — Ладно, сварю как-нибудь. Чтобы не завидовал на­ шему Ваське. Иногда мать посылала нас за щавелем. Первое время я путал его с подорожником. Лиза очень доходчиво объ­ яснила мне разницу, присовокупив пару шлепков. — Что я из-за тебя, всю корзину перебирать буду! Смотри у меня! А это что такое? Это ж е не тот ща­ вель! — А какой же? — Конский, вот какой! Видишь, какие длинные листья. И закрученные по краям. Его нельзя варить, он горечью отдает. Щавелевый суп нравился мне меньше, чем крапив- пый. Наверное, потому, что, еще когда собирал щавель, наедался им до оскомины. После войны овражные склоны сплошь были усеяны клубникой. Целыми днями ребята паслись там. Но я не помню, чтобы в войну хоть раз пробовал эти ягоды. Может, клубника вымерзала в те лютые морозы?