b000002315

хлопывающих тебя по плечу. В их бодрячестве видится мне похвальба своей непробиваемостью. Я не верю в их неуязвимость. А если таковая и бывает, то это синоним толстокожести. Иная грусть звучит для меня оптимистичнее воплей радости. И голова, уроненная на руки, порой говорит о большем жизнелюбии, чем восторженное умиление жизнью. Известно, что истинный смысл стихотворения по­ знается только в контексте других стихов. Но и этого мало. Стихи надо читать в контексте авторской судьбы. Людмила Ишутинова, автор приведенных выше строк, долгие годы тяжело и незлечпмо больна. Неподвижность. Случилось это в самом раннем детстве, еще до школы. Я читаю очерк В. Куковякина — взволнованный рас­ сказ о том, как ехал журналист в электричке и как ехал вместе с ним осенний листок, прилипший к вагонному стеклу. И как подарил он этот листок девушке, заранее зван, что осень — ее любимое время года. Я читаю о том, каких трудов стоило ей закончить де­ сятилетку и как училась она потом на курсах француз­ ского языка, как работала над переводами специальных текстов. Я читаю очерк о Людмиле Ишутиновой. Было это в 1972 году. «...Я мечтала учиться в Литпнституте, даж е выдер­ жала творческий конкурс, но... Это было физически не­ возможно. Посоветовали мне подать документы на лит­ фак ближайшего педа. А ближайший — в Кирове (Ор- чи, где мы жили, в 45 километрах от него). Повезли меня туда родители. Приехали, поговорили с деканом — надо разрешение проректора. Пошли к не­ му, а он ни в какую: нет, и все. Я реву в три ручья, а потом говорю: все равно буду учиться! Ну, если б не декан... В общем, взяли у меня документы...»