b000002299

рится, а они сами родятся. Ну, это, конечно, тамъ дѣло твое, стрѣляйся на здоровье, ну, Пругихъ только марать нечего:' ты, къ примѣру, за левольвертъ, а мы — въ двери: извините, сударь, у насъ такого по­ ложенія нѣтъ... И пожалуйте въ полицію, она тамъ разберетъ, какъ и что... А вы: что такое поваръ?! Пока, братъ, ты до шефа-то, — главный поваръ такъ называется — достукаешься, тоже всего перевидаешь. Бывало, какъ мальченкой я еще при кухнѣ тамъ состоялъ, чуть что, и сичасъ: ты какъ, сукинъ сынъ, яблоки-то чистишь? А? — заревѣлъ вдругъ Петръ Ивановичъ свирѣпо. — Въ ухо ррразъ! Нѣшто его такъ чистятъ? А? Въ другое ррразъ! Бывало, ночью спишь, такъ во снѣ видишь, какъ яблоко чистить надо... А не то что... Нѣшто Москва зря деньги платить будетъ? А намъ вотъ платила, и капиталецъ мы себѣ прилич­ ный составить могли, и денежки вѣрнымъ людямъ на проценты давали. Прилетитъ, бывало, на квартеру князекъ какой молоденькій: не оставьте, Петръ Ива­ новичъ, выручите... И руки жметъ, и все такое — не гляди, что ты поваръ, а онъ князь важнѣющій... — Вотъ тебѣ и князь, ж .... въ грязь... — пустилъ кто-то со смѣхомъ. — Нынче, знать, только тотъ и князь, у котораго въ мошнѣ густо... — послышались голоса. — А знамо дѣло... Дай-ка вонъ Гришаку денегь-то, и онъ всякому князю сопли утретъ .. Гришакъ Голый — бѣдный, хупосочный мужи ченка съ выбитыми зубами, жалкой бороденкой и печальнымъ лицомъ старой клячи, — живо вскочилъ. — Капиталы... Князья... Пельсики... Рукотря­ сеніе... — сразу дико завопилъ онъ. — Дураки вы всѣ, вотъ что! Деньги! Вонъ у его ихъ много, — злобно ткнулъ онъ рукой на Петра Ивановича, — Ишь, брюхо-то отростилъ!.. Всю жизнь в столиціи про­ жилъ, а чего онъ оттедова вывезъ, спроси! Только всѣхъ и разговоровъ, что про дѣвокъ да про жранье...