b000002299

грани между добромъ и зломъ, раньше неважное стало важнымъ, а важное — совершенно неважнымъ и міръ точно просвѣтлялся, дѣлался воздушнѣе и легче, превращался въ какую-то волшебную сказку. Для него все становилось источникомъ очарованія и ра­ дости: и звенящій въ вышинѣ брръ, и улыбка человѣка, и опаловое облако въ небѣ, и студеная вода ключа. И съ каждымъ мѣсяцемъ красота и чары жизни и міра росли — казалось бы, ужъ некуда больше, а все дѣлалось лучше и лучше, нѣжнѣе, воздушнѣе, радостнѣе, — точно въ душу его спустился, точно осѣнилъ ее своею благодатью великій Сварогъ, Отецъ всѣхъ боговъ, Отецъ свѣта вѣчнаго, который свѣтитъ и добрымъ и злымъ. И только одно печалило иногда старика: то, что онъ раньше не зналъ этого блаженнаго состоянія, то, что не знаютъ этого люди теперь, не понимаютъ, что это всѣмъ доступное счастье — вотъ, подъ руками. И онъ, всю жизнь думавшій надъ жизнью, изучавшій людей, написавшій о нихъ столько книгъ, не зналъ, что это такое. Если это старость, то да бу­ детъ благословенна старость, ибо это было лучшее, что онъ въ жизни обрѣлъ! И степенно, и важно, думая какую-то большую, но неторопливую думу, выступалъ за нимъ всегда покорный Рэксъ. Ему было жарко, надоѣдала уже муха, онъ считалъ, что лучше было бы дремать гдѣ- нибудь въ холодкѣ, дома, пока добрая Марья Семенов­ на не позоветъ завтракать, но дѣло это дѣло и у вся­ каго своя судьба, отъ которой не уйдешь и которую лучше поэтому принимать покорно... — Что это вы такъ сегодня загулялись? — встрѣ­ тила Ивана Степановича на крыльцѣ Марья Семеновна, уже надѣвшая въ знакъ того, что день начался, чистый, бѣлый передникъ и степенную наколку. — Пирожки остынуть... — Сію минуту, Марья Семеновна, сію минуту... —