b000002299

потомъ, когда въ палисадникѣ, у дома, одѣнется своими пышными и нѣжными гроздьями сирень, тутъ, по опушкамъ, благоухаетъ бѣленькій и скромный, какъ чистая дѣвушка, ландышъ; потомъ появятся на лугу колокольчики, засіяютъ весело звѣздочки поповника, выглянетъ синяя, скромная вероника, круглыя, лиловыя подушечки скабіозы, пунцовые султаны липкой смолевки, а по сырникамъ, въ тѣни, распустятся рѣзныя, благоухающія кадильницы любки бѣлой и голубенькія незабудки. Потомъ въ садикѣ раскроется дурманящій своимъ сильнымъ и сладкимъ ароматомъ жасминъ, а по полянамъ и вырубкамъ под­ нимутся малиновые, рѣзные конусы Иванъ-чая, за­ золотится звѣробой, пышно одѣнется въ поймѣ своими нѣжными цвѣтами шиповникъ. Это время цвѣтенія, а потомъ и налива ржи, въ тѣни которой уже жел­ тѣетъ жесткій погремокъ и прячется сладко-душистый василекъ и алая гвоздика, а за ними идутъ нѣжно­ сѣрыя «хлопушки» съ бѣлымъ кружевцомъ, которыя такъ нравятся дѣтямъ. Къ этому времени жаворонки уже допоютъ свои послѣднія пѣсни, тетеревиные и глухариные выводки выровняются, заведутъ свои оркестры кузнечики и зазолотится по межамъ наряд­ ная пижма, эта послѣдняя улыбка сѣвернаго лѣта... И Иванъ Степановичъ медленно шелъ къ дому, блаженно дышалъ и всему радовался... Постепенно, къ концу жизни, у него вырабо­ талась — не онъ выработалъ, а она какъ-то сама вы­ работалась, — обычная для умныхъ стариковъ, не­ много печальная философія тихой покорности жизни, не головного, а какого-то внутренняго непротивленія... И въ послѣднее время въ душѣ своей онъ подмѣтилъ нѣчто совершенно новое: человѣческая мысль все болѣе и болѣе теряла для него значеніе, а съ другой стороны его внѣшнія чувства какъ-то сами собой изумительно утончались и становились источникомъ безконечнаго радованія. И какъ-то стирались рѣзкія