b000002299

ся. И слагались въ душѣ его печальные гимны. Но странно: живой родникъ поэзіи, такъ горячо бившій нѣкогда въ его душѣ, сталъ точно слабѣть, священ­ ный огонекъ едва теплился, готовый вотъ-вотъ уга­ снуть. И онъ понялъ, почему: главный предметъ че­ ловѣческой поэзіи это человѣческая душа, зеркало міра, съ ея страстями и нѣжными переливами чув­ ствъ, но человѣка на землѣ уже не было и не о кокъ было слагать звучныя поэмы и не для кого... И грустный, прощаясь со своими послѣдними воспоминаніями о человѣчествѣ, ходилъ онъ — и годъ, и два, и три... — изъ края въ край по безбре­ жной землѣ и нестерпимо тосковалъ о человѣкѣ, ко­ торый нѣкогда такъ тѣснилъ его, такъ тяготилъ, и о встрѣчѣ съ которымъ онъ только и мечталъ теперь. И тѣмъ болѣе казалась ему такая встрѣча вѣроят­ ной, что все чаще и чаще стали ему встрѣчаться въ его скитаніяхъ животныя — такія довѣрчивыя те­ перь и кроткія, — которыя быстро размножались отъ немногихъ уцѣлѣвшихъ, видимо, на большихъ высотахъ особей. И съ мукой тяжкой, съ палящей жаждой неустанно мечталъ онъ о — женщинѣ, зла­ токудрой, какъ солнце, и стройной, какъ молодая березка, съ милыми, нѣжными, зовущими глазами... И вотъ вдругъ разъ, когда онъ тихимъ золотымъ вечеромъ, печальный, подходилъ къ бѣлѣющему сре­ ди горъ тихому городку, вотъ вдругъ навстрѣчу ему понеслись бурно-радостные звоны колоколовъ... Обе­ зумѣвъ отъ радости, задыхаясь, онъ бросился къ го­ роду. Въ своемъ воображеніи онъ уже видѣлъ людей, видѣлъ ту, златокудрую и нѣжную, по которой такъ мучительно томилась его душа длинными темными но­ чами, видѣлъ, какъ по заросшей дикими травами и цвѣтами площади она спѣшитъ ему навстрѣчу, ра­ достная и смущенная, и — бѣжалъ, бѣжалъ, блѣд­ ный отъ волненія, задыхаясь, на звуки колоколовъ, которыхъ онъ столько времени не слыхалъ...