b000002299

Плакали, глядя на нее, и Марья Семеновна, и Марина, и всѣ бабы, плакали и вспоминали свою молодость. И Сергѣй Ивановичъ слушалъ издали печальную пѣсню и думалъ: почему же такъ печальна эта пред­ свадебная пѣсня? Какъ странно!.. Точно хоронятъ что... И впервые пронеслось душой его чувство, что и его жизнь съ Ниной, можетъ быть, не будетъ сплош­ нымъ праздникомъ, какимъ она представлялась ему теперь... А Петро, прифранченный, напряженный, потный, неловко утѣшалъ Дунящу, какъ того требовалъ обычай: «да будетъ тебѣ, Дуня... Да что ты?... Да полно...», но Дуняша, плача на голосъ, отвѣчала ему пѣсней подругъ: Ужъ отойди-ка ты, чужой чуженецъ, Чужой чуженецъ, добрый молодецъ! Не твою я хлѣбъ-соль кушаю, Не тебя теперь я слушаю, — Буду я твою хлѣбъ-соль кушать, Буду и тебя тогда слушать... И Марья Семеновна строго блюла, чтобы ни одинъ изъ старыхъ обычаевъ не былъ опущенъ и про себя отмѣчала всѣ примѣты, и примѣты были , большей частью, очень хорошія... Къ вѣнцу молодыхъ благо словилъ старый баринъ, Иванъ Степановичъ, а потомъ и Марья Семеновна, а когда свадебный поѣздъ тронулся со стражи, вдругъ пошелъ первый да такой спорый, снѣгъ и всѣ были рады: самая вѣрная примѣта — къ богатству, къ счастью... На Устьѣ о. Настигай разомъ «окрутилъ» Петро съ Дуняшей и, когда молодые вер­ нулись на стражу, Марья Семеновна встрѣтила ихъ у порога и своими руками осыпала ихъ и золотымъ зерномъ и душистымъ хмѣлемъ. И на веселый пиръ пришелъ не только молодой баринъ, но и старый, — онъ былъ, какъ всегда, тихъ, забывчивъ, но иногда какъ будто на нѣкоторое время возвращался къ окру­ жавшей его жизни. Оба вылили за здоровье молодыхъ,