b000002299

неси только , Господи... Ну, другіе, которые посмир­ нѣе, терпѣли, а я ушелъ... — Постой... — остановилъ его Левъ Аполлоно­ вичъ. — Ты скажи мнѣ прежде всего, для чего тебѣ нужно было вызывать меня сюда? И для чего собралъ ты тутъ народъ? — Объ этомъ рѣчь впереди, ваше высокородіе... — отвѣчалъ почтительно Шураль. — Дозвольте все по порядку... Я понималъ, ваше высокородіе, что вся эта строгость для пользы дѣла... я видѣлъ, вѣдь, что и себя вы не жалѣете нисколько, — не то, что иные протчіе командеры... И здѣсь вотъ, кого ни спро­ си, всѣ въ одинъ голосъ скажутъ: строгъ угорскій баринъ, но справедливъ и милостивъ... Да... Я это очень понималъ, ваше высокородіе, а все таки вытер­ пѣть не могъ, потому сызмальства я къ степи, къ своей волѣ привыкъ. Ну, какъ убѣгъ я, показаться домой мнѣ было ужъ нельзя и я забосячилъ — вмѣстѣ съ голотой этой всякой безпашпортной: ихъ тысячи, вѣдь миліёны, по Расеѣ шатаются, гдѣ день, гдѣ два, сегодня сытъ, а завтра голоденъ... И озлобился я, ваше высокородіе: потому такіе же вѣдь люди, а житье имъ горе-горькое... Оно, правда, многіе отъ себя страдаютъ — больше все черезъ пьянство, — ну, я такъ полагаю, что ко всякому человѣку жалость имѣть надобно, ваше высокородіе... И вотъ болтался я разъ въ Сухумѣ городѣ, отъ небилизаціи противъ японцевъ прятался и вдругъ вижу, въ бухтѣ «Пантера» якорь бросила. А вечеромъ какъ-то съ матросами я повстрѣчался и разсказывали мнѣ они, что былъ у ихъ на борту бунтъ большой и что военный судъ раз­ стрѣлялъ восемь человѣкъ. И были всѣ матросы какъ бы внѣ себя. И загорѣлся я, ваше высокородіе, такъ что хошь на ножъ... Ваше высокородіе, дѣло прошлое, но вотъ, какъ передъ Истиннымъ — онъ широко пере­ крестился на церковь и вериги его звякнули, какъ кандалы, — вы, человѣкъ справедливый, въ томъ дѣлѣ