b000002299

вилась все яснѣе мысль, что въ глубокой основѣ че­ ловѣческаго счастья всегда должна лежать какъ-то трагедія, а трагедія жизни человѣческой создается людьми. И, какъ это было и въ старомъ мифѣ объ Ада­ мѣ и Евѣ, и въ его поэму стучались уже смутные об­ разы человѣческіе — и въ особенности почему-то об­ разъ Лизы, которая такъ очевидно была чѣмъ-то огор­ чена въ ея послѣдній пріѣздъ въ «Угоръ» осенью, — и нестройными еще толпами рвались они на опусто­ шенную по капризу поэта землю, чтобы снова соз­ дать въ ней жизнь, въ которой неотдѣлимо перепле­ талось бы свѣтлое съ темнымъ, прекрасное съ безо­ бразнымъ, нѣжное счастье съ горячими слезами, кор­ чами страданія и даже кровью. И часто долгими ча­ сами сидѣлъ онъ надъ своей рукописью, исчерченной -и перемаранной и, точно загипнотизированный, не отрываясь, созерцалъ прекрасно исковерканную стра­ стью маску, которая была изображена на обложкѣ трагедій Эсхила... И замѣтно измѣнялась въ борьбѣ съ собой, съ Андреемъ, съ мужемъ, съ рокомъ Ксенія Федоровна. Это была уже не торжествующая побѣду женщина, а покорно затихшая, иногда даже безвольная жер­ тва и всѣ ея дерзкія словечки, которыми она рань­ ше сыпала, какъ горячими углями, теперь были по­ хожи на привядшіе цвѣты, которыми она сама усы­ пала свой путь къ жертвеннику страсти, куда, по­ корная, она шла на закланье. И дерзкихъ словечекъ этихъ становилось все меньше и меньше... Была темная, почти черная, бархатная ночь, вся усыпанная алмазной пылью искрящагося неба. Андрей сидѣлъ у своего стола и машинально рисо­ валъ на поляхъ своей рукописи женскія головки. И вдругъ въ окно что то легонько стукнуло — точ­ но кто бросилъ въ него снизу вѣтку. Онъ наклонил­ ся во мракъ, но было такъ черно, что онъ ничего не могъ разобрать.