b000002299

одно и то же, — отворилась и въ трюмъ-кабинетъ вошелъ его вѣстовой Юфимъ Омельченко, славный, добродушный хохолъ, который нѣкогда сбѣжалъ съ крейсера и пропалъ безъ вѣсти. Омельченко огля­ дѣлъ удовлетворенно измученныхъ людей-обезьянъ въ клѣткахъ и, мотнувъ головой, сказалъ: — Ну, вотъ и ладно... Въ самый разъ... Левъ Аполлоновичъ ужаснулся: что въ самый разъ? Эти клѣтки? Эти издѣвательства? Эти муки невѣроятныя? И, точно угадавъ его мысль, Омель­ ченко повернулся къ нему и проговорилъ: — А какъ же? Вы тысячи лѣтъ держите людей въ такихъ клѣткахъ и хоть бы что... Попробуйте теперь сами, сладко ли это? Со всѣхъ сторонъ изъ клѣтокъ на Омельченко вопросительно, съ мукой смотрѣли налившіеся кровью глаза людей-обезьянъ, а онъ продолжалъ разсуди­ тельно и спокойно: — А нѣшто крейцеръ-то вашъ не клѣтка для насъ былъ? Вѣдь мы, люди все молодые, здоровые, веселые, жить хотѣли, а вы приковали насъ къ пушкамъ ва­ шимъ, вы не позволяли намъ ни думать, ни чувство­ вать по своему, какъ намъ хотѣлось, а единственное слово человѣческое, которое вы отъ насъ требовали, было «такъ точно», хотя бы все было и не такъ, и не точно. А потомъ поведете вы насъ незнамо купа и незна­ мо зачѣмъ — вонъ какъ матросовъ Рождественскаго, — да и потопите въ морѣ чужомъ... И для того, чтобы сняли вы вашу власть съ людей и выпустили души ихъ изъ клѣтокъ опоганенныхъ, вотъ и дано вамъ испить чашу эту до дна — какъ слѣдоваитъ, по закону... И вдругъ сынъ, Володя, содрогаясь отъ ужаса и дико вращая глазами завылъ, какъ волкъ въ капканѣ желѣзномъ, такъ страшно завылъ, что вся душа Льва Аполлоновича оледенѣла. И росъ этотъ звѣриный вой все больше, все страшнѣе... Левъ Аполлоновичъ бросился къ нему и — проснулся въ кабинетѣ на крес-