b000002299

номъ пѣтухѣ ничего не было! Онъ весь былъ пустой... — Ну, и что же дальше? — спросилъ мальчикъ соннымъ голосомъ. — Дальше? Ничего... Это все. Останки пѣтуха няня бросила въ печку, а меня долго бранила, назы­ вая и глупымъ, и неблагодарнымъ, и не знаю еще какъ... Ей было очень обидно, потому что пѣтухъ былъ ея подарокъ мнѣ. Такъ-то вотъ, братецъ ты мой... Мальчикъ молчалъ. Нѣтъ, сказки дѣда ему не нравились. Ему казалось, что дѣдъ разсказываетъ ихъ не столько ему, сколько себѣ. И убѣжденно онъ сказалъ: — Нѣтъ, Марья Семеновна разсказываетъ лучше... — А про что же она тебѣ разсказываетъ? — Про Ивана-царевича, про сѣраго волка, про жаръ-птицу... — Да вѣдь и я разсказывалъ тебѣ, братецъ, про жаръ-птицу, — только по другому немножко... — сказалъ дѣдъ. — Эхъ-ты, голова!.. Идемъ-ка лучше спать... О-хо-хо-хо... Да, вотъ когда я помру, а ты вырастешь большой, такъ иногда, когда встрѣтишь ты въ жизни какого-нибудь эдакого большого пѣтуха, вспомни, братъ, своего дѣда... Снаружи они всѣ, братъ, жаръ-птицы, а внутри — нѣтъ ничего... Такъ то вотъ... Пойдемъ... Рэксъ сталъ и благодарно лизнулъ руку стараго хозяина: такіе вотъ тихіе семейные вечера онъ любилъ. Правда, она понималъ не все, что говорили люди между собой, но такъ сладко было дремать въ прохладѣ подъ это тихое журчанье словъ человѣческихъ. А что онѣ значатъ, — не все ли это, въ концѣ концовъ, равно? Дѣдъ съ Ваней ушли. А Сергѣй Ивановичъ все стоялъ у темнаго окна, дышалъ душистой ночной свѣжестью и душа его была далеко: онъ не понялъ сказки про большого пѣтуха...