b000002299

нѣсколько часовъ тому назадъ. Прислушиваясь къ тому, что дѣлается у него въ душѣ, онъ остановился у широко раскрытаго окна. Изъ садика пахло до­ цвѣтающими на клумбахъ цвѣтами и съ терраски слышался голосъ отца, неторопливо разсказывающаго что-то внуку. — Нѣтъ, ты разскажи лучше, какъ ты былъ маленькимъ... — уже сонно проговорилъ мальчикъ. — Ну, это, братъ, музыка длинная... — сказалъ дѣдъ. — Ну, вотъ, на закуску разскажу я тебѣ, по­ жалуй, про большого пѣтуха... — Живого? — А вотъ слушай... — сказалъ дѣдъ и началъ: — Было это въ Москвѣ, когда мнѣ было лѣтъ пять-шесть, кажется, — такой же вотъ, какъ и ты, фруктъ былъ... А Москва, братецъ ты мой, это большущій городъ, все дома, дома, дома — конца-краю нѣтъ, а между домами, по каменнымъ улицамъ съ утра и до утра бѣгаютъ люди, бѣгаютъ и бѣгаютъ, безъ конца, безъ устали... — Зачѣмъ? — спросилъ Ваня. — Это, братъ, и сами они не всегда знаютъ, но бѣгаютъ... — отвѣчалъ старикъ. — Да... И не далеко отъ того дома, въ которомъ я жилъ, была крошечная, поганая лавченка въ одно окно. Тамъ продавался и линючій ситецъ, и тетради, и пуговицы всякія, и дешевыя гармошки, и булавки, и переводныя картинки, и наперстки, — прямо всего и не перечтешь.. И часто, гуляя съ моей няней, Александрой Федоров­ ной, проходилъ я мимо этого окна и подолгу, оста­ новившись, разсматривалъ выставленныя тамъ сокро­ вища. Но всего прекраснѣе казался мнѣ выставленный тамъ картонный, изъ папье-маше, пѣтухъ. Онъ былъ очень великъ, необыкновенно ярко раскрашенъ и имѣлъ видъ гордый и независимый. Имѣть такого пѣтуха казалось мнѣ верхомъ человѣческаго счастья, но по справкамъ, увы, оказалось, что стоитъ онъ