b000002299

страшный и желанный моментъ его вѣщаго цвѣте­ нія. Онъ шелъ и зорко вглядывался въ темноту, и чутко, чутко вслушивался въ тишину лѣсную не толь­ ко ухомъ, но какъ-то всѣмъ существомъ своимъ. Но ничего не было видно, кромѣ звѣздъ, которыя плы­ ли надъ косматыми вершинами, и ничего не было слыш­ но, кромѣ скораго біенія его сердца да тѣхъ неяс­ ныхъ лѣсныхъ шороховъ, которые Петро часто слы­ шалъ на ночныхъ охотахъ и которые были жутки все­ гда, а теперь въ особенности. Но онъ крѣпко держалъ себя въ рукахъ и все шелъ и шелъ своимъ скорымъ, почти безшумнымъ охотничьимъ шагомъ... Вотъ, наконецъ, и Вартецъ, и густой, пряный запахъ болотной сырости, и жуткая, жуткая тиши­ на, а среди этой тишины — серебристый, немолчный рокотъ, и плескъ, и звонъ Гремячаго Ключа. Нѣмые папоротники неподвижно застыли въ сумракѣ, точ­ но готовясь къ великому таинству. Кое-гдѣ, какъ упавшія съ неба звѣзды, свѣтились огоньки иванов­ скихъ червячковъ. И слышались шорохи непонятные, и точно вздохи чьи-то осторожные, и шепоты, и мни­ лось, что смотрятъ изъ чащей глаза, жуткіе, свѣт­ лые, круглые лѣсные глаза, какихъ и не бываетъ, — и оттуда, и отсюда, и со всѣхъ сторонъ, а въ особен­ ности сзади... И загнувшійся къ восходу хвостъ Боль­ шой Медвѣдицы показывалъ, что страшная полночь уже недалеко... Петро сѣлъ на поваленную бурей ель, пригото­ вилъ чистый платокъ, въ который онъ завернетъ ог­ ненный цвѣтокъ папоротника, и сталъ ждать. Смерть хотѣлось свернуть собачью ножку и покурить, но было это почему-то страшно: надо было — и не на­ до, собственно, а иначе было нельзя, — слушать, смо­ трѣть, замирая душой, во всѣ стороны. Вотъ гдѣ-то въ оврагѣ громко заоралъ филинъ-пугачъ. Петро от­ лично зналъ, что это филинъ, да, но тѣмъ не менѣе такѣ же несомнѣнно чувствовалъ онъ, что въ дикихъ