b000002299

Онъ все рылъ, все рылъ, все рылъ, все молился, все постился, все изнурялъ себя бдѣніемъ всенощнымъ... Но сядетъ онъ, усталый, отдохнуть и — вдругъ потеряется въ мечтѣ о томъ, что было: и видитъ онъ жаркія ночи звѣздныя въ степи безкрайной, и слышитъ онъ свои унывныя пѣсни вольныя, которыя распѣвалъ онъ, бывало, разъѣзжая на своемъ челночкѣ-душегуб кѣ по тихимъ днѣпровскимъ заводямъ, и шумныя стогна городскія... Очнется онъ, встряхнется отъ мечтаній грѣшныхъ и снова до поздней ночи за работу, отъ которой темнѣетъ въ глазахъ. И бросится онъ, изнеможденный, на жесткій одръ свой и вотъ вдругъ зазвучитъ колдовской, полный сладкой отравы, смѣхъ Ганны. Онъ вскочитъ, бросится съ молитвой отъ на- вожденія лукаваго на холодную жесткую землю и вотъ изъ темнаго утла тянутся къ нему бѣлыя, полныя, зовущія руки ея, онъ слышитъ даже тихое позвяки­ ваніе ожерелья серебрянаго, онъ вдыхаетъ запахъ степныхъ травъ и росы, который идетъ отъ ея волосъ, отъ всего ея стройнаго, знойнаго тѣла... И въ отчаяніи бьется онъ кудлатой головой своей о сырую, нѣмую землю и изъ голубыхъ, когда-то дѣтски-ясныхъ глазъ его, теперь горячихъ и страшныхъ, катятся ядовитыя, жгучія слезы... Если новый богъ держалъ его крѣпко и не уступалъ Ганнѣ-полонянкѣ, то и Ганна-полонянка держала его не менѣе крѣпко и никакъ не хотѣла уступить его новому богу... И старецъ Ѳеодосій замѣтилъ муку великана и кротко увѣщевалъ его оставить пещерное житіе и итти въ міръ —съ проповѣдью спасенія пребывающимъ во тьмѣ сѣни смертной. — Тамъ, чадо мое, отдашь ты силу свою на дѣло Божіе... — говорилъ ему старецъ, когда съ первыхъ проталинокъ улыбнулись свѣтлому Хорсу-Дажьбогу первые нѣжные подснѣжники и съ островерхихъ кровель протянулись къ землѣ, какъ нити жемчуговъ