b000002299

паркетнаго пола, и пушистый коверъ, и серебряное жерло дорогого грамофона въ углу, на особомъ сто ликѣ, все это еще болѣе усиливало впечатлѣніе сы­ тости, довольства, праздничности... Освѣжившійся и чистый, Алексѣй Петровичъ вышелъ въ столовую, съ удовольствіемъ оглядѣлъ ожив­ леннаго отца, всю эту прочную, солидную обстановку и попробовалъ-было ласково остановить хлопотливо бѣгавшую съ тарелками мать. — Да будетъ вамъ, мамаша! И такъ ужъ наста­ вили всего — на недѣлю хватитъ... — Стой, братъ, стой! Не въ свое дѣло не мѣшайся! — вмѣшался Петръ Ивановичъ. — Вотъ, помремъ мы со старухой, все твое будетъ, а пока хозяинъ тутъ я, а твое дѣло — хе-хе-хе-... — подневольное: садись только да кушай... Ты погоди вотъ, какой завтра я вамъ обѣдъ закачу — м-м-м-м... Самъ для дорогихъ гостей къ плитѣ стану, тряхну стариной... Ну, что же хозяюшка-то твоя не идетъ? — Одѣвается... — Гожа, говорить нечего, больно гожа... — ска­ зала старушка. — Только, словно, тонка ужъ больно... Какъ у васъ тамъ на счетъ пищіи-то? — Ничего, ѣдимъ... Это ужъ природа такая... — сказалъ Алексѣй Петровичъ и сдержалъ зѣвокъ. — Ну, только, Алешенька, одно скажи мнѣ, успокой меня, старуху глупую... — понизивъ голосъ, сказала Стегневна, робко глядя на сына. — Сколько ночей, можетъ, не спала я, все думала, все мучилась... Скажи: а въ Господа-то она у тебя вѣруетъ? Молится ли Богу-то? Сынъ невольно смутился. — Видите мамаша, тамъ это личное дѣло кажда­ го... — сказалъ онъ. съ видимымъ трудомъ подбирая слова. — Хочешь — молись, не хочешь — твое дѣло... — Ахъ, не гоже это, родимый, не гоже... — го­ рестно вздохнула мать, по своему понявъ сына. —