b000002298

Галдеж наростал. Радио снизу своей негритянской гнусавой чепухой придавал всему какой-то сумасшедший, отпетый вид. Лектора все не было, но никто особенно не сердился: чорт с ним! Общее внимание все больше сосредоточивалось на высоком молодом человеке с гнев­ ными глазами на изможденном лице. Он опирался на трость: он был ранен в ногу и вот уже годы рана все раскрывалась, а на операцию денег не было. Это был Алеша, сын графа Пестровского. — Профессора? — презрительно бросал он. — Профес­ сора, как и рабочие на митинге, на 95% ослы и трусы. И это скромно, эти 95%, чтобы не скандалить... — Так и занимали бы вы их м есто !.. Злой галдеж на мгновение покрыл собою все, а за­ тем снова выделился нервный, задевающий за живое голос Алеши. — Россия !.. — бросал он точно горящие головешки. — Так если она была вам так дорога, надо было там уме­ реть за нее.' А декламация ваша давно всем надоела. Если купоны с нее стричь, как все эти милюковцы и гукасы, еще так, а принимать ее серьозно никто теперь не мо­ жет . . . Отцы ! . . - презрительно бросил он. Снова злой галдеж: тема об отцах и детях была од­ ной из самых опасных. — И на кой только черт завел я детей! . . — в темной тоске бросил какой - то седой, оборванный человек на костылях. — Собаки те хоть благодарность знают... Кон­ чится человечество?.. Ну, и чорт с ним !.. — Если бы Тургенев не написал своих „Отцов и Детей" , я попробовал бы написать „Отцов и сукиных детей. . . “ — . . . А мы не боролись, не боролись?!. — с надса­ дой наседал на Алешу ободранный военный человек с бритым лицом римлянина времен упадка и голодными глазами. — Не бор-ролись? — ударил он себя в грудь.