b000002297

Прокофій, въ жару босикомъ и увѣрять всѣхъ, что иначе онъ не можетъ, такъ какъ у него прѣютъ ноги.. . И самъ Никита Иванычъ былъ еще очень не твердъ въ томъ, что полагаетца и чего не полагаетца, но пріятель его, «зем­ скій», не оставлялъ его своимъ руководствомъ въ затрудни­ тельныхъ случаяхъ, и Никита Иванычъ уже имѣлъ въ своей комнатѣ и ночной столикъ, и умывальникъ мрамор­ ный, и мохнатыя полотенца, и коверъ. Нежеланіе и неумѣніе семьи подтянуться страшно тяготило его; онъ часто краснѣлъ за нихъ передъ порядочными людьми и въ эти моменты ненавидѣлъ всѣхъ ихъ глубокой, густой ненавистью и мечталъ, женившись, построить себѣ въ паркѣ отдѣльный домъ, гдѣ все было бы уже, какъ пола­ гаетца, по-городскому. Невѣста на примѣтѣ у него уже была — вдова водочника Таранова, сдобная баба съ лука­ выми масляными глазами; говорили, что у ней есть капи­ талу тысячъ двѣсти въ банкѣ да два дома въ городѣ. Можно будетъ, пожалуй, поселиться въ городѣ и совсѣмъ, пере­ вести туда главную контору, а сюда наѣзжать только по лѣтамъ на дачу. . . Семья отужинала,и всѣ разбрелись, громко зѣвая — чего терпѣть не могъ Никита Иванычъ, — по своимъ угламъ. Иванко и Дуняшка, досыта набрянчавшись въ большой бѣлой залѣ на старомъ, грустно звенящемъ роялѣ, на которомъ, можетъ быть, нѣкогда играла молодая красавца, изображенная на овальномъ портретѣ, ушли спать; гдѣ-то за стѣной сердито бокотала баушка Авдотья на Матрену, которая, повѣсивъ у плиты сушить шелковое одѣяло ребенка, припалила его такъ, что хошь брось. Въ окна тупо глядѣла черная, настоящая осенняя ночь. Иванъ Петровичъ, заложивъ руки за спину, ходилъ въ своихъ расписныхъ валенкахъ по паркету залы, слабо освѣщенной поганенькой лампочкой изъ какого-то витого