b000002297

риновое мыло какое-то, ладанъ, сардинки какія-то, ади колонъ, колбасу копченую.. . Э-э, да что тутъ говорить! .. — Что же теперь думаешь дѣлать? — спросилъ Кирюшка. — Да что дѣлать ? Домой надо итти и все тутъ . . . — отвѣчалъ тихо Бориска, и вдругъ опять душа зато­ сковала: что это съ ней? Что ему теперь дѣлать? Развѣ можно такъ ее оставить ? — И святое дѣло, братъ . . . —радостно отозвался Кирюшка. — И дома хорошаго дѣла не оберешься. . . И какого дѣла — душу всю можно отдать за него, а не то што! Сзади, въ серебряной тишинѣ, рѣзко прозвучалъ звонокъ къ трапезѣ, стало очень свѣжо, но они не обра­ щали ни на что вниманія: сдерживая голосъ, Кирюшка говорилъ своему другу о новой, открывшейся ему, какъ ему казалось, изъ растрепанныхъ книжекъ правдѣ жизни.. Бориска остановилъ на бѣлѣющемся въ серебряномъ сумракѣ лицѣ друга свои чудные, огромные бархатные глаза, и душа его трепетала отъ дерзкихъ рѣчей его. Уже глубокая ночь была, когда оба друга тихо пробрались спящей обителью, мимо уснувшаго на паперти караульщика, на сѣновалъ; Кирюшка, довольный, что Бориска возвратится теперь домой, тотчасъ же заснулъ крѣпкимъ сномъ. А Бориска не спалъ до самаго разсвѣта: завтра онъ уйдетъ домой, а потомъ что ? Какъ съ ней быть ? Не спала и Вѣра, и въ серебристомъ сумракѣ ночи вставали предъ ней картины ея короткаго счастья, зву­ чали вешніе хороводы и, какъ молотъ, заколачивающій гробъ, въ головѣ стучала мысль: «конецъ . . . конецъ . .. конецъ! . А рядомъ съ ней, утонувъ въ жаркой перинѣ, несмотря на жгущій огонь изголодавшихся клоповъ, на