b000002297

на старую, побурѣвшую отъ времени, скамеечку надъ тихой, пылающей рѣкой. . . И опять глаза ея устало остановились на одной точкѣ, и она потерялась въ тяжелой истомѣ страданія. Тихіе шаги вывели ее изъ столбняка. По-надъ рѣкой, по торной тропинкѣ, весь залитый теплымъ болотомъ заката, къ ней шелъ, задумчиво опустивъ голову, молодой послушникъ. И вдругъ вся она затрепетала: Бориска! . . Монахъ ! . . Она не знала, что онъ здѣсь, она ничего о немъ не знала, никогда о немъ никого даже косвенно не спраши­ вала: кончено и кончено, и нечего вспоминать, нечего бередить душу. Мертвые не воскресаютъ. . . И вотъ онъ шелъ прямо на нее въ черномъ подрясникѣ, въ черной скуфеечкѣ, рѣзко оттѣнявшей блѣдность его грустнаго, тихаго, милаго лица. И она почуяла все его страданіе, и безграничная жалость къ нему охватила всю ея душу. . . А онъ поднялъ глаза и — окаменѣлъ: не можетъ быть!. И по мѣрѣ того, какъ онъ, все не вѣря себѣ, вглядывался, лицо его отражало все большій и большій не только страхъ, но ужасъ: что же съ ней сдѣлали, кто ее такъ изуродо­ валъ, такъ изломалъ, такъ измучилъ ? . . И робкой птичкой запорхало въ душѣ воспоминаніе о тѣхъ блѣдныхъ хру­ стальныхъ вечерахъ, когда у почернѣвшихъ, какъ уголь, житницъ звенѣли весенніе хороводы, а въ душѣ его была первая робкая любовь, любовь-восторгъ, любовь-покло­ неніе передъ этой дѣвушкой, тонкой и нѣжной, и страхъ, что вотъ все это вдругъ обнаружится передъ ней, и она все узнаетъ.. . И все это отозвалось какъ-то и въ ея душѣ — ахъ, какъ ужасно, что она, глупая, сдѣлала, какъ огромно то, что она погубила!. . И мучительныя рыданья поднялись въ