b000002297

— А шутъ ихъ разберетъ. . . — притворно небрежно отвѣчалъ Кирюшка. Ему было окончательно не по себѣ: Вѣра, горе Бо- риски, то, о чемъ говорилось съ такой страстью въ этихъ зачитанныхъ до дыръ книжкахъ и брошюрахъ, все это бродило въ немъ и наполняло его душу смятеньемъ. Степанъ, видя, что Кирюшка болѣе обыкновеннаго неразговорчивъ и сумраченъ, всталъ и забралъ старыя книжки со стола. — А ты, братъ, на виду-то такъ не очень ихъ бросай... — сказалъ онъ. — Тутъ есть тоже со всячинкой, и такія, которыя нашему брату не очень читать дозволяется.. , Какъ братецъ Никита Иванычъ увидятъ, не похвалятъ. Да и земскій вотъ у васъ часто сталъ бывать . . . Онъ ушелъ, а Кирюшка тотчасъ же съ жадностью набросился на книжки . . . За окномъ нѣжно звенѣла звонкая серебряная капель, безъ словъ говоря о какомъ-то молодомъ, свѣтломъ и безбрежномъ счастьѣ, навѣвая на душу весенніе нѣжные сны, на томъ концѣ флигеля гомонили пьяные рабочіе, но Кирюшка не слыхалъ ничего. Точно кто-то дерзко отдер­ нулъ предъ нимъ какую-то завѣсу и предъ Кирюшкой открылся, какъ ему касалось, совершенно новый міръ, совершенно новая жизнь. То, что раньше смутно томило его, вся эта нудная, нелѣпая, неправдышная жизнь, эти дорогіе рысаки и черствыя корки нищимъ, эти лисьи шубы и эти «неправдышныя» слова, которыя онъ долженъ былъ говорить, продавая у Егорья, эта погубившая себя и Бориску Вѣра, все это теперь освѣтилось и постепенно получало, какъ ему казалось, смыслъ. И, что главное, Кирюшка узналъ, что жизнь можетъ быть иной, что эти темныя стремленія его сердца къ этой другой жизни вполнѣ законны, что тысячи и тысячи людей раздѣляютъ