b000002297

Не можетъ быть! . . Но увы: это была колдунья Аннушка, которая когда- то звала меня къ себѣ въ душистую чащу сосноваго лѣска, которую я могъ бы любить тогда! . . . Вскорѣ послѣ той весны ее выдали въ далекую деревню, у нея было много дѣтей, но слава Богу, — Аннушка такъ и сказала, — почти всѣхъ ихъ прибралъ Господь! Есть у нея и пьяннца мужъ, который какъ-то и выбилъ ей въ пьяномъ видѣ передніе зубы. . . . Зачѣмъ тогда убѣжалъ я отъ нея, смущенный, зачѣмъ не подошелъ къ ней, зачѣмъ не зацѣловалъ ее жаркими поцѣлуями ?! . . Вѣдь, я обокралъ ее! . . Тише, тише, глупое сердце: вокругъ меня бѣлые мол­ чаливые чертоги зимы, и только сухая былинка дикой петрушки въ голубой тѣни снѣжнаго сувоя напоминаетъ здѣсь о быстро пролетѣвшемъ лѣтѣ, когда дѣвушки идутъ въ сосновые перелѣски за сладкой душистой земляникой и за любовью, когда по живописному оврагу этому буйно цвѣтетъ бѣлыми зонтиками дикая петрушка. . . Тише, тише, сердце: для насъ весны уже не будетъ. . . Жизнь засохла, какъ эта вотъ былинка, и только горячія алыя гирлянды воспоминаній горятъ въ бѣломъ мертвомъ снѣ, какъ эти запушенные снѣгомъ яркіе гроздья рябины. . . VI. На Волгѣ. Возвращаясь изъ глуши Уфимской губ., въ Самарѣ я сѣлъ на пароходъ. Я очень усталъ отъ пережитыхъ впечатлѣній, отъ этихъ безконечныхъ разъѣздовъ по голо­ дающему краю и держался въ сторонкѣ отъ беззаботной пароходной жизни. Загорѣлый, дурно одѣтый, обросшій волосами, я, видимо, не привлекалъ вниманія пассажи­ ровъ, н мнѣ было совсѣмъ недурно.