b000002297

и старые пни въ высокихъ, бѣлыхъ горностаевыхъ шап­ кахъ, — какіе они въ нихъ надменные! — какъ рынды, сторожатъ этотъ бѣлый свѣтлый покой. . . . И тихо поскрипываютъ лыжи, и тихо иду я изъ одной огромной бѣлой палаты въ другую огромную бѣлую па­ лату, и самъ я весь бѣлый, какъ рождественскій дѣдъ, отъ запушившаго меня съ ногъ до головы пріятно-паху­ чаго, вѣющаго такой свѣжестью снѣга. И опять ни дви­ женія вокругъ, ни звука, ни слѣда — только, когда оста­ новишься, слышишь, какъ бьется твое сердце: тукъ-тукъ- тукъ. . . . А вокругъ — бѣлый, свѣжій, безконечный сонъ. . . . И тихо, и ясно, и алѣютъ подъ снѣгомъ крупные гроздья рябины на опушкѣ. . . . Я усталъ и, сбивъ съ бѣлаго пня его надменную шапку рынды, сѣлъ на него и замеръ, и слушалъ тишину и біеніе своего сердца, единственный живой звукъ среди этого безмолвія: тукъ-тукъ-тукъ. . . . И смотрю — рядомъ со мной въ голубой тѣни огромнаго снѣжнаго сувои, въ бѣ­ лой серебряной ризѣ стоитъ какая-то сухая, но такая на­ рядная теперь былинка. Я приглядѣлся: это былъ засох­ шій цвѣтокъ дикой петрушки, бѣлые изящные зонтики которой я такъ люблю. Ихъ масса тутъ съ весны по этому живописному оврагу. . . . И что-то вдругъ стало вспоминаться мнѣ. Что такое, постой ? . . . А-а, да вспомнилъ, — Господи, какъ давно это было! . . Помню, разъ лѣтнимъ утромъ, совсѣмъ молодой, съ едва пробивающимся пушкомъ на подбородкѣ и щекахъ, я лѣниво возвращался какъ разъ этими вотъ мѣстами къ себѣ домой, усталый, полный той весенней безпредметной тоски, которую знаютъ весной не только молодыя сердца... И вдругъ впереди, въ чащѣ молодого пахучаго сосняка я