b000002297

И на моемъ «Иловайскомъ», въ пику историку и всей вселенной, размашистымъ почеркомъ я чертилъ «изъ Лер­ монтова»: Не даромъ она, не даромъ Съ молодцомъ гусаромъ! .. Но когда среди нашего разговора о женщинахъ — мы были большими знатоками въ этой возвышенной области — я вспоминалъ, что въ партѣ у меня, въ геометріи, ле­ житъ завернутый въ тонкую бумажку портретъ Луизы, я замолкалъ, и мнѣ дѣлалось грустно. . . А вечеромъ, печальнымъ осеннимъ вечеромъ мы встрѣ­ чались съ Луизой въ пустынныхъ мокрыхъ аллеяхъ буль­ вара. Можетъ быть, обстановка большого грязнаго города и не совсѣмъ поэтическая рамка для молодой, зеленой любви, но, съ другой стороны, какъ хорошо, какъ уютно чувствовали мы себя въ этомъ чужомъ, огромномъ городѣ, гдѣ никто, никто не зналъ великой, священной тайны на­ шей любви! . . . И моя лейбъ-гусарская душа отогрѣва­ лась въ ея простыхъ словахъ, въ тихомъ сіяніи ея ми­ лыхъ глазъ, въ ея трепетныхъ поцѣлуяхъ. . . . И вспоминается мнѣ одинъ такой холодный, черный вечеръ ранней зимы, когда въ воздухѣ стоялъ нѣжный ароматъ свѣже-выпавшаго снѣга. Мы стояли въ ея тем­ номъ подъѣздѣ, все прощались и все никакъ не могли проститься, все никакъ не могли сказать послѣдняго слова, потому что, сказавъ его, мы видѣли, что надо сказать еще одно, уже самое послѣднее, слово. . . — Ай, отецъ! . . И она пугливо отстранилась отъ меня. Къ намъ подходилъ худенькій аккуратный старичокъ съ совсѣмъ бѣлой бородой и усталымъ добрымъ лицомъ. — Скажи, что ты — Л., нашъ знакомый, — лихора-