b000002297

шихъ на убійцу, была и жалость, и страхъ, и злорадство, и любопытство, и ожиданіе, что вотъ сейчасъ произойдетъ что-то совсѣмъ особенное. Но ничего особеннаго не происходило, — только Миронъ снялъ шапку со своей волосатой, рыжей головы и все неуклюже кланялся своей сведенной шеей, глухо говоря: — Простите, православные . . . коли въ чемъ прови­ нился передъ кѣмъ. . . Простите ради Христа.. . Всѣмъ было страшно неловко. Толстая Марѳа пла­ кала и сморкалась. . . Миронъ повелъ кругомъ сумрачными глазами: не видать ли гдѣ Матрены? Но ея не было: она была зла на него за то, что онъ такъ осрамилъ ее предъ людьми, и отъ досады на бараньи глаза ея набѣгали мелкія слезы. И стражники на простой телѣгѣ увезли Мирона — быть можетъ, навсегда. . . И, когда власти къ ночи, звеня колокольцами, уѣхали, и всѣ рано разошлись по своимъ комнатамъ, въ кабинетъ, гдѣ въ тяжелой думѣ сидѣлъ у нерастоплен­ наго сегодня камина Николай Игнатьевичъ, къ нему, не постучавшись, вошла Марья Гавриловна и тихо заперла за собой дверь. Сынъ удивленно поднялъ на нее глаза. Она была блѣдна, подавлена, но рѣшительна. — Что случилось, мама ? — спросилъ Николай Игнатьевичъ тревожно. — Еще что нибудь ? . . — Несчастье случилось. . . — тихо отвѣчала она, тяжело садясь въ подставленное сыномъ кресло. — Боль­ шое несчастье, милый. . . Казалось, ей не хватало воздуха. У него забилось въ тяжеломъ предчувствіи сердце. — Мнѣ трудно. . очень трудно говорить съ тобой объ этомъ, милый, — сказала она, все какъ будто зады­ хаясь. — Но говорить надо.. . Но помни: ты не только