b000002297

— Вотъ въ этомъ-то и бѣда . . . — сказалъ Борисъ Ивановичъ. — Раньше мы не толковали, а жили, а теперь хоть поговорить, такъ и то ладно.. . Луша вышла, и пріятели взялись за душистый чай .. . Елена Владиміровна тѣмъ временемъ сидѣла въ своей скромной, холодной, похожей на монашескую келью комнатѣ, украшенной большимъ портретомъ Толстого, гравюрой Крамского «Христосъ въ пустынѣ» и снимкомъ со статуи Анкольскаго «Сократъ», и въ то время, какъ Костикъ разсѣянно — его голова была занята мечтами объ охотѣ, которую мать запрещала ему, — рѣшалъ задачи, заданныя ему матерью на завтра, она подъ яркіе и жаркіе звуки «Хабанеры» писала дневникъ: «Безсиліе мое угнетаетъ меня. Отчего я все только говорю, но ничего не дѣлаю ? Вѣдь вотъ давно, напримѣръ, познала я всю красоту и всю глубину великой заповѣди любви ко всему живому, и я же своими руками разрѣзываю для своего сына трупъ индѣйки! Языкомъ я говорю ему одно, а дѣлами своими опрокидываю то, что говорю язы­ комъ. . . И опять какъ вести свою линію, не осуждая другихъ ? Вѣдь, если я откажусь, этимъ я подчеркну грѣхъ другихъ, а себя какъ-бы поставлю на пьедесталъ.. . Но не эта главная моя боль теперь — главная боль моя въ разладѣ съ мужемъ, глубокомъ, внутреннемъ разладѣ. Между нами постепенно выросла пропасть. Онъ добрый, онъ хорошій, заботливый семьянинъ, я не могу ни на что особенное пожаловаться въ немъ, но мы холодѣемъ и уходимъ одинъ отъ другого все дальше и дальше. Разойтись, чтобы не лгать? Но какъ быть тутъ съ Костикомъ ? ..» И долго, долго писала она такъ въ эту толстую, скромно переплетенную тетрадь, въ которой этимъ мел­ кимъ тонкимъ почеркомъ были неписаны уже сотни