b000002297

кончилось. . . — говорилъ Николай Игнатьевичъ, за­ думчиво лаская прекрасную шелковистую голову желтопѣ­ гаго, массивнаго «Стопа», который положилъ ее на колѣни хозяину и жмурился отъ удовольствія подъ его лаской. — И начинаетъ тогда казаться, что не только все кончилось, но ничего никогда и не было, что все это было какой-то роковой ошибкой — хотя ошибкой это, конечно, въ свое время не было — какою-то хитрой ловушкой, въ которую ты попалъ, неизвѣстно какъ и неизвѣстно зачѣмъ. . . И начинается какое-то отталкиваніе, даже что-то вродѣ вражды. . . — Да, это извѣчная трагедія человѣка, которой, какъ это ни странно, не коснулась еще рука большого поэта. . . — также мягко и задумчиво сказалъ Борисъ Ивановичъ. — Вѣчное влеченіе одного пола къ другому и вѣчное разочарованіе, вѣчное разочарованіе и вѣчный разрывъ, вѣчное раздѣленіе и вѣчное снова и снова очаро­ ваніе и влеченіе, хотя все съ меньшей и меньшей надеж­ дой найти то, о чемъ плачетъ душа: mit gieriger Hand nach Schátzen grábt und froh ist, wenn er Regenwúrmer findet.. . — Э то т ы и з ъ «Фауста», кажется ? . . . — спросилъ Григорій Игнатьевичъ, поблескивая въ огняхъ догораю­ щаго камина своимъ пеиснэ. — Такъ развѣ въ этомъ «Фаустѣ» не затронута эта вѣчная тоска по женщинѣ ? . . — По моему, Гётэ испортилъ замыселъ своего «Фауста*. . . — сказалъ Борисъ Ивановичъ. — Онъ показалъ, какъ безумно тутъ человѣкъ nach Schátzen grábt, но не показалъ тѣхъ Regenwúrmer, которыхъ онъ въ концѣ концовъ находитъ.. . Зачѣмъ было дѣлать Маргариту сумасшедшей и заставлять ее умереть ? Я оставилъ бы ее жить и шагъ за шагомъ сталъ бы смотрѣть, что изъ всего этого выйдетъ дальше. А дальше — дни бѣгутъ