b000002297

— Ваше счастье было слишкомъ эгоистично . . . — сказала, раздавая индѣйку, Елена Владиміровна. — Я и моя семья — въ этомъ у васъ было все. .. — Ну, зачѣмъ такъ ? — сказалъ старикъ. — И уѣздъ у насъ былъ нашъ, и губернія, и Россія своя. Умирали вѣдь люди за нее подъ Севастополемъ и Бородинымъ недурно. Ну только, правда, начинали мы съ себя, съ семьи. . . А вы — съ человѣчества. . . — Семьѣ только тогда хорошо будетъ, когда хорошо будетъ всѣмъ . . . — сказала Елена Владиміровна. — А мы думали . . . и даже не думали, а просто какъ-то нутромъ чуяли, что наоборотъ: когда каждый устроитъ себя, то и всѣ будутъ хорошо устроены. И диковинное дѣло: никому изъ насъ не было рѣшительно никакого дѣла ни до патагонцевъ, ни до папуасовъ! Они сами по себѣ, а мы сами по себѣ. А вы теперь норовите всѣхъ сразу устроить... — Иначе нельзя . . — сказала Елена Владиміровна неохотно, но твердо, ибо въ этомъ постепенномъ проясне­ ніи сознанія людей она видѣла свой долгъ. — И не только патагонцы, но и все, что живетъ и дышитъ, должно быть согрѣто нашей симпатіей. . . — Да я ни на кого и не сержусь . . . — улыбнулся старикъ. — Этого мало. Надо активно любить всѣхъ и все... И подумала старуха досадливо: «всѣхъ и все.. . . Ты бы хоть мужа-то одного любила какъ слѣдуетъ. ..» На всѣхъ лицахъ выразилась скука и уныніе, какъ всегда, когда она говорила, а Николаю Игнатьевичу стало стыдно чего-то, какъ всегда было ему стыдно, когда жена впадала въ этотъ тонъ. Эта особенность ея пред­ ставлялась ему какою-то неприличной болѣзнью, кото­ рую лучше было бы скрывать. То, что она говорила, было