b000002297

печаль, которую онъ старался скрыть подъ напускной суровостью. Бѣдой его прозвали потому, что у него была привычка часто употреблять въ разговорѣ это слово: «а зайца, братцы, въ нонѣшнемъ году — бѣда! ..» или «ужъ и прохватилъ же меня дождикъ, бѣда!. .* Теперь онъ назойливо думалъ о томъ же, о чемъ онъ думалъ всегда: о своей Матренѣ, о женѣ. Говорятъ, получили письмо, что опять ѣдетъ ейный хахаль-то, Павлушка. И опять, опять будетъ старое, стыдное, непереносимое.. . И ноющая тоска засосала подъ сердцемъ.. . И вдругъ въ звонкой тишинѣ поймы страстно взвиз­ гнула выжловка. Охотники вздрогнули и затаились, и сразу слеза застлала глаза легко воспламеняющагося Бориса Ивановича. И еще взвизгнула собака. . . — О-го-го-го-го! . . —вдругъ широко раскатился гру­ бый и сильный голосъ Бѣды. — Вотъ онъ, собачки!. . . Вотъ прошелъ!. . . Доберись!. . . Ухъ его!. . . Опять взвизгнула выжловка — Николай Игнатье­ вичъ сразу узналъ по голосу свою любимицу Флейту, — и вдругъ тяжело бухнулъ своимъ низкимъ басомъ старый Громила. Обѣ собаки дружно, вперебой, погнали по звѣрю, а чрезъ минуту къ нимъ подвалила и вся стая и тихая, горящая огнями осени пойма, затрепетала: стра­ стный, пестрый, многоголосый клубокъ небольшой, но доброй стаи чепрачниковъ-костромичей быстро покатился опаленными зарослями прямо на Григорія Игнатьевича. Онъ осмотрѣлъ свою дорогую англійскую безкурковку и изготовился къ выстрѣлу.. . Стая варомъ-варила н стѣной надвигался на Григорія Игнатьевича ея страстный, до дна души волнующій хоръ. Все ближе и ближе.. . Казалось, что вотъ еще мгновеніе и что-то дикое, страшно дорогое обрушится на стрѣлка и за